Три письма женщине

«Как писала Каренина в письме к Мэрилин: колёса Любви расплющат нас в блин…»

Говорят, что есть люди, которых жизнь ничему не учит. Не знаю, отношусь ли к ним я, но я хочу думать, что нет, не отношусь.

Этот год преподнёс мне несколько «уроков». Каждый из них был связан с какой-то потерей. Меня успокаивают, что там, где убыло, обязательно прибудет. Но мне не становится спокойнее от этих слов. Потому что есть потери, которые нельзя возместить. Спустя 8 месяцев, и даже раньше, я отчётливо понял, что моей самой большой потерей была ты.

Я мучительно думаю о том, чему это должно было меня научить. Для стороннего наблюдателя это может казаться нелепым, но мне кажется, что я научился быть благодарнее. Отношение ко всему как к должному, жадность, самолюбие (а, собственно, за что?) — да, это те черты, которые у меня есть. Это те шоры, которые не позволили мне увидеть и понять, кто на самом деле находился рядом со мной. Это то, что позволило мне так легкомысленно, так зло, в плену мимолётного эгоистичного раздражения отмахнуться. От кого? От человека, который был близок ко мне, и открыт для меня так, как мало кто вообще способен приблизиться и открыться.

Зачем я пишу всё это? Говорят, если можешь не писать — не пиши. Но я не могу не писать. И поэтому набираю строчка за строчкой это письмо.

Я не знаю, о чём ты думала тогда, о чём ты думаешь сейчас, и мне не дано этого узнать. Но я искренне надеюсь, что ты освобождена от тяжести того мучительного сознания, которое сейчас терзает меня. Возможно, ты уже даже встретила человека, который и лучше, и внимательнее, и благодарнее меня. Это несложно. И я бы по-настоящемуэтому порадовался. Сейчас, когда твой вопрос «Ты меня любишь?», наконец обрёл для меня чёткий и ясный ответ: «Да, я тебя люблю».

Интересно, все ли важные вопросы получают свои ответы тогда, когда сам вопрос уже теряет свою актуальность?

Будь счастлива. Ты заслуживаешь этого, как никто. Я хочу, чтобы так было.

***

Последние несколько дней я постоянно думаю о тебе. Почему именно сейчас? Вернее сказать, почему так часто именно сейчас? Не знаю. Может быть дело в том, что время неукротимо приближается к отметке, занозой засевшей в моей памяти.

После того как я написал тебе, мне стало немного легче. Но тяжёлые давящие мысли не ушли. Сегодня утром я вспоминал о том, что рассказывал тебе обо всех моих предыдущих историях. В памяти живо предстали образы, эмоции, переживания. И этот раз, хотя он тоже по-своему особенный (а он по-настоящему, исключительно особенный, и ты знаешь почему), не первый. Я сидел, молча курил, и вспоминал те моменты, когда я испытывал неподдельные муки. Особенно острые оттого, что был молод и ещё не знал как унять эту боль, ещё не знал, что неизбежно наступит «завтра». То самое «завтра», когда «всё уляжется, и всё пройдёт».

16-ти летний подросток также не умеет в любовь, как он не умеет пить, каждый поход на вечеринку превращая в лотерею — напьётся до потери сознания, или нет? Но потом все действительно проходило. Проходило до такой степени, что сейчас мне даже приятно иногда «повспоминать». В такие моменты на моём лице появляется лёгкая, чистая, и абсолютно искренняя улыбка.

Это как взрыв бомбы рядом с тобой. Сначала ты оглушён, ослеплён, безумен. Потом ты начинаешь приходить в себя. Но раненое тело ещё ноет. Ноет, потому что из него медленно, но начинают выходить застрявшие осколки. Хотя бы в виде таких вот писем.

***

Что я имею в виду, когда говорю, что думаю о тебе? Что имеют в виду люди, когда говорят, что они о ком-то думают? Воспоминания? Да. Но что за ними стоит? Как они выглядят? Какие они? Мои воспоминания — это фрагменты. Пазлы, кусочки, лоскутки.

Помню нашу первую встречу. Была зима. Был снег. Я ждал тебя у выхода из метро. Ты подошла. Мы поздоровались. И пошли.

Помню, как мы потерялись. Это было так глупо и по-доброму смешно. Мы ходили кругами по московским улочкам, осторожно дотрагиваясь друг до друга аккуратными вопросами.

Помню, как потом ты рассказывала, что я сказал какую-то глупость про то, что тебе, как психологу, нужно быть спокойнее, и как ты тогда в первый раз задумалась, а не послать ли меня к чёрту прямо сейчас?

Помню, как мы сидели в баре. Ты откровенно издевалась над случайным подвыпившим парнем, который агитировал нас ехать на Казантип, а я думал, что точно не заинтересовал тебя, и эта встреча — последняя.

Я не помню, как я заказывал «самое дешёвое» пиво, но не стал с тобой спорить, когда ты вспоминала об этом потом.

Помню, как ты приехала ко мне первый раз. Признаться, я на это не надеялся. Помню фильм, который мы смотрели — «Орёл и решка», а я думал, уйдёшь ты сегодня, или останешься. Ты осталась.

Помню, как встречал тебя с какого-то корпоратива. Ты была очаровательно пьяна и не хотела сразу подниматься ко мне. Мы сидели на лавочке во дворе. Ты дурачилась, а я не мог тебя угомонить. Теперь, перед тем как подняться домой, я часто курю на этой лавочке. Но уже один. И я не хочу этого запоминать.

Помню, как мы гуляли по кладбищу. Помню, как нам было хорошо просто быть вместе. Рядом. Вдвоём.

Помню Новый год. Помню, как к вечеру я уже был залит под завязку и украл из «Тверского» два «Молескина» — для тебя, и для меня. Помню, написал на твоём «Будущему креативному директору от будущего советника Президента». Помню, как на следующий день мы ходили в кино, а потом просто гуляли. Вместе. Рядом. Вдвоём.

Помню, как ты развернулась и ушла от меня. В самый первый раз. А я ехал в метро и плакал. Помню, как ты потом привозила мне лекарства, потому что я простыл.

Помню, как ты рассказала изумительную историю про девочку, которая говорила «трахацца!». И про то, как любя называл тебя «чумичкой», а ты сердилась, я помню.

Помню, как вечерами я дописывал свою магистерскую, а ты сидела на кровати и листала журналы, коробку которых я притащил с первого этажа. Мы были тогда настоящей парой. Молодой и счастливой. Я это так помню.

Помню, как удивился, когда узнал, что ты не видела фильмы «Брат» и «Брат-2», и потом мы смотрели их перед сном, а я с заумным видом давал тебе комментарии.

Помню, однажды твой приезд попал на выходные, и весь следующий день мы не вылезали из постели и занимались любовью. Снова и снова. Ещё и ещё. Помню это ощущение, словно вокруг нет никого и ничего, мы только вдвоём, и это — навсегда.

Помню, как ты рассказывала как тебе приходилось работать летом в магазине, стоя весь день на ногах. Помню, как ты рассказывала, как обварила себе руки. Мне было так жаль тебя, и я обнимал тебя так сильно, словно эта сила могла что-то изменить.

Помню, как мы разругались посреди улицы, и как потом я не мог приготовить простейшие блины. У меня просто тряслись руки.

Помню, как мы ходили на Biopsihoz, и как стояли как вкопанные, ошарашенные творящимся на сцене и вокруг нас. Моя единственная фотография, где мы вместе — оттуда.

Помню, как мы гуляли по Марьиной Роще, как ты рассказывала про свой первый концерт «Пилота» в Вологде, и какими немыслимыми трудами тебе это далось. Девочке, учившейся в престижной школе. Помню, как в тот же вечер мы впервые отважились заглянуть в KillFish и как посмеивались над происходящим, вспоминая какие-то свои истории из «нулевых», в которых словно застрял этот бар, и радуясь тому, что нам не нужно объяснять друг другу, о чём мы говорим.

Помню, как в конце марта мы гуляли весь воскресный вечер. Когда на «Воробьевых горах» мы наконец закончили путь, начатый с «Международной», у меня буквально отваливались ноги.

Помню, как мы встречались в районе трёх вокзалов перед твоим отъездом в Вологду. Помню, как объяснял тебе азы фотосъёмки, показывая, что такое «выдержка» и «диафрагма», рассказывая про «глубину резкости».

Я уже точно не помню, но, по-моему, это был последний раз, когда я тебя видел. Потом я слег с весенней простудой, а ты уехала в Европу. Казалось, оправившись, я уехал на майские в Ижевск. Чтобы снова слечь. С простудой, с депрессией, с непонятными перспективами и всеми шансами больше не вернуться в Москву. Чтобы сделать одну из самых чудовищных ошибок.

Когда я возвращаюсь к этим воспоминаниям, то после первоначального тепла, последующей горечи и завершающего смирения, где-то глубоко внутри себя я чувствую спокойную тихую радость. Которой бы не было, если бы в мою жизнь год назад не вошла ты. И уже ради этого стоило все это сделать и испытать. Чтобы снова прочувствовать всем естеством, что такое любить другого человека. Когда я уже был абсолютно уверен, что заработал иммунитет от этой заразы.

Обуховские чтения

Когда-то, на рубеже 2010–2011 годов я стал активно осваивать писательство в блогах. К 2012 я сумел выработать более-менее приемлемый стиль, который позволил создать некоторый круг, местами даже постоянных, читателей.

Потом началось сотрудничество со Спутником, и какую-то экзистенциальную беллетристику я стал писать меньше.Потом появился «Злой Rock», и я с головой ушёл в него. На это же наложилась смерть ЖЖ-де-факто, и я практически перестал писать. Те, свои, узнаваемые «Обуховские» эссе.

Несколько произошедших в недавнем прошлом событий побудили меня снова взять ручку, тетрадь (свои черновики я пишу на бумаге) и снова начать писать. Но как любой, кто пишет, я хочу быть прочитанным. И мне стало интересно, а помнит ли вообще хоть кто-нибудь, хоть что-нибудь из того, что я раньше делал? Хоть одну тему? Хоть один пост?

Понятно, что я все равно буду публиковать эти заметки, подлинный смысл которых будет понятен лишь мне, мне одному, но как бы хотелось знать, что есть ещё кто-то, кто заходит на эту забытую страницу и смотрит. Чего там Обухов сегодня написал?

На 28-летие

Завтрашнее воскресение непримечательно ничем, кроме одной мелочи. Завтра мне исполнится 28 лет.

«Отмечать», а тем более «праздновать» эти дни я перестал лет с 16. Наверное, тогда для меня и закончилосьДетство-то, в котором считаешь дни до этого праздничного утра; старательно ставя крестик на каждом «оставшемся», на каждом «отделяющем» тебя от горки завернутых в шуршащий цветной целлофан, дне. С нажимом, какой только может быть у детского кулачка, держащего чешский фломастер.

Помните фильм «Время»? Он оказался для меня близок. У каждого из нас в какой-то момент начинается «свой» отсчет.

Режиссеры обычно берегут своего зрителя, а писатели — своего читателя. Но Реальность — не бережет никого. И если у героев фильма был хотя бы шанс (достать, добыть, украсть еще немного времени), то ни у кого из нас этого призрачного шанса нет. И нет даже призрачного шанса на этот призрачный шанс.

На лице греческой Фемиды наложена повязка. Чтобы она не могла видеть — кого миловать, а кого — карать. Сегодняшний день, избаловавший и изнеживший нас до состояния, когда мы разучились учиться на ошибках, которые могут привести к непоправимому, а каждый наш шаг застрахован и перестрахован, мы набрались наглости воспринимать всерьез такие вещи как Судьба, Провидение и произносить вслух кощунственное «Все, что не делается — все к лучшему» и безумное «Все будет хорошо».

У каждого из нас есть свое хобби. Я — обожаю учиться. Я испытываю удовольствие неописуемой степени, когда мне удается найти очередной ответ на очередной, столько долго мучивший меня вопрос. Помните, когда только-толькопоявился Вконтакте, там была графа «Деятельность» (или что-то подобное)? Еще тогда, в 2007 году я написал «Вечный поиск ускользающей гармонии в попытке понять природу вещей и явлений». Это пример совершенно не свойственного для меня постоянства.

Так чему я научился к 28-ми? За прошедший год я сделал для себя несколько открытий. Я сознательно умалчиваю об их «приятности», или «неприятности». Потому что для них, как Субъектов, не играет никакой роли сторонний взгляд на них. И мы даем оценки событиям и предметам, и со своими же оценками и работаем.

В Жизни нет Судьбы. В жизни нет Провидения. В ней есть лишь Решения, которые ты принимаешь. И есть лишь Последствия, которые ты получаешь. И есть Реальность, с повязкой на глазах, для которой нет фаворитов и аутсайдеров, и которая не знает слов «повезло» — «не повезло», и которая знает только «сделал» — «получил».

Все сказанное выше способно создать гнетущее впечатление. Но было бы глупо, получив от Учителя справедливый нагоняй, насупить нос, и выйти из класса.

К своим 28-ми я научился быть терпимее, терпеливее, а главное, благодарнее ко всему, и, главное — ко всем, кто меня окружает.

Спасибо всем вам! И всем нам Счастья, Любви, и Мира. Хоть в 28, хоть когда. Чин-чин!

Год и одна неделя

После этого всегда остаётся лёгкое чувство растерянности.

Когда ты бежишь марафон, на всём его протяжении тебе кажется, что он бесконечен. Неважно, начало ли это, середина, или конец, когда уже виднеется финишная черта, тебе кажется, что эта гонка не закончится никогда, или, как минимум, точно не скоро. А потом ты падаешь навзничь, и тяжело дыша и сплёвывая, оборачиваешься назад. И всё, что казалось таким нескончаемым, или, как минимум, чудовищно долгим, кажется таким скоротечным.

Три года, прошедшие с момента, когда я, сидя в кресле напротив открытого балкона (было лето), решил, что сейчас, пожалуй, самое подходящее время начать то, к чему я всегда питал живой интерес, и к чему, если верить учителям и преподавателям, имел некоторые способности. К началу осени я остановил свой выбор на одном из московских ВУЗов, в течение сентября—октября выполнил все необходимые формальности и стал ждать вызова на установочную сессию. Так я начал учиться на заочном отделении магистратуры по политологии.

Почему Москва? Я не устаю повторять, что если ты хочешь стать моряком, тебе нужно ехать к морю; хочешь стать фермером?, — поезжай в деревню. У человека, серьёзно нацеленного изучать общественные науки, нет другого выбора, кроме как ехать в столицу — место средоточия власти и средоточия институтов по изучению власти.

В том, что я не ошибся, я убедился сразу. Преподаватели, принимающее непосредственное участие в политическом процессе, и сама, не близость даже, — включённость в него, давала все возможности для того, чтобы изучать не сухую и скучную теорию политики по выпущенным в прошлом веке учебникам, а нырять с головой в цветущее болото российской политики. После кладбищенской тишины провинциальной размеренности, московские площади, переполненные «рассерженными горожанами», по-просту оглушали.

А потом я возвращался «домой» — в общежитие в районе разогнанного Черкизовского рынка, обитатели которого даже не подозревали, что сейчас происходит вокруг них, а значит неизбежно отзовётся и на них тоже. Но я ценил эту редкую возможность просто посидеть и послушать — о чём разговаривают эти люди? Что им по-настоящемунужно. Им, молодым парням «после армии», которые и хотели бы честно работать, но понимают, что «это — не вариант». Им, мужикам «за сорок», которые всерьёз думают, что «либерал» — это синоним слова «пидор». Им, бесформенным русским бабам, которым нужно лишь то, чтобы их мальчиков не посылали на очередную бессмысленную недельную войнушку. Так и путешествовал между двумя мирами — от светлых институтских аудиторий и площадей, наводнённых честными, чистыми лицами, до тесных коморок, заставленных двухэтажными «нарами», где провести ночь стоило 250 рублей.

Потом была вторая сессия, и набитая под завязку случайными судьбами квартира на Ярославском шоссе. Потом третья сессия и неописуемая роскошь — надувная кровать в квартире сестры и её мужа в Выхино. Потом была четвёртая сессия, после которой я остался.

Признаюсь честно, даже полгода назад (что уж говорить о конце 2011-го, когда я ехал в прямом смысле слова «в никуда»), находясь уже на финишной прямой, я всё ещё сомневался — смогу ли, доберусь ли до конца? Смогу ли поставить достойную точку в этой трёхлетней истории, которую сам же так легко и так легкомысленно заварил? Хватит ли мне сил, знаний, умений самому написать свою первую серьёзную научную работу и достойно её защитить? Получится ли?

Три недели назад, 25 января 2014 года, я успешно защитил магистерскую диссертацию на тему «Интернет-СМИи их влияние на политический процесс в современной России». Неделю назад, 8 февраля, исполнился год, как я переехал в Москву. И этот переезд стал одним из самых правильных поступков, которые я делал.

(понятная иллюстрация: «Начиная с 1-го курса всегда и всем говорите, что вы — политолог!», Анна Никлаус, преподаватель)

Пост-новогодний лытдыбр

Ни дня без строчки.
Я слишком давно этого не делал. Пожалуй, даже слишком. Не брал в руку карандаш, не брал лист белой бумаги, не начинал писать. «Степень своего участия каждый определяет сам», — так писал Чак Паланик. «Мы — это то, что мы делаем», — так всегда говорил я. Величина нашего присутствия в этом мире определяется степенью нашего влияния на него. Я форматирую реальность вокруг себя своими Мыслями, воплощая их в Слова, которые становятся Действием.



Сейчас во мне роятся несколько мыслей. Между нет прямой связи, кроме той, что все они сплетены в клубок внутри головы одного человека. В моей голове.

Ты не отпускай меня.
Я люблю возвращаться в Ижевск.

В последнюю неделю сентября (и нет, это не строчка из «эмо»-песни) я снова делал это. Уже не домой. Уже в «Ижевск». Этот город никогда не был мне домом. А я никогда не чувствовал себя в нём «родным». А если такое время когда-то и было, то так давно, что прочно стёрлось из моей, обычно намертво хранящей тысячи мелочей, памяти.

Но то, что было — было. А то, что было со мной — было со мной. Там, в Ижевске. И в тысяча первый раз проходя по всё тем же местам и дорогам, намертво, навсегда повисшим на колючей проволоке, сплетенной из времени и пространства, ты видишь вокруг себя не дома, деревья, школы, аптеки или почту, которые ты уже просто не замечаешь, как перестаешь замечать трещину на стене, мимо которой проходишь в тысяча первый раз. Ты видишь архаичную мозаику из прозрачных цветных диафильмов, на каждом из которых изображён… ты.

Вглядываясь чуть внимательнее ты начинаешь различать неясные, потускневшие фигуры. Кого-то ещё можно узнать, кто-то уже почти слился со своей тенью. Но эти призраки не пугают тебя, хотя и стремятся приблизиться, осторожно, с нехарактерной для бестелесных фигур четкостью движений обнять тебя, прижать, окутать собой, вобрать в себя, утащить — туда, обратно, в один из этих выцветших, потускневших диафильмов. Удавкой обвиться вокруг твоей шеи пуповиной «малой Родины» и уже никогда никуда не отпускать.



Вглядываясь чуть внимательнее ты начинаешь различать неясные, потускневшие фигуры. Кого-то ещё можно узнать, кто-то уже почти слился со своей тенью. Потухшие огни, свет и тепло которых ты ещё так ясно помнил, но уже начал забывать. И скоро уже забудешь.

Я перестал любить возвращаться в Ижевск.

Москва, я люблю тебя.
Я окончательно переехал. В город, который всегда влёк меня к себе. Город, в котором я чувствовал главное: себя — собой. Город, в котором мне не нужно было втискиваться в уродующие разум и душу колодки жизни в провинции. Привычные для других. Невыносимые для тебя. Город, в котором ты можешь слепить себя таким, каким только сможешь, слепить своё окружение таким, на какое хватит твоего собственного содержания, которое теперь есть кому оценить, и кому дать оценку. Ту, к которой ты теперь прислушаешься.

За (без малого) год в Москве я сделал… много или мало? «Настоящий творец не бывает доволен своим произведением», — и это ещё одна фраза из моей копилки. Ясно одно — я мог сделать это только здесь: начать зарабатывать своей головой, и тем, что в неё помещается — интеллект, чувство юмора, вкус и креативность. Вышел на финишную прямую своего образования и уже начал активно применять свои знания. Вновь вернулся к «баловству» «муз.журом» и решился на то, на что ещё год назад никогда бы не подписался — запилил с напарником собственную информационную площадку.



Год профессионализма.
bombay_duck каждый свой год посвящает какой-то теме: «год моего дома», «год красоты», «год социализации». Если задуматься о том, чему бы хотел посвятить этот год я, то это определенно должен быть «год профессионализма». Болтаясь от мнения (чужого) к мнению (чужому) родителей, «маминых подружек», «школьных учителей», «авторитетных старших товарищей» и прочих советчиков, я не получил ничего, кроме запущенного экзистенциального кризиса, переросшего в невроз и полной дезориентации себя, и своего места в этом мире. Но выражаясь категориями политической науки и адаптируя терминологию системного подхода и структурно-функционального анализа, «жизнь — это перманентный процесс поиска и применения адекватных решений к перманентно возникающим задачам и оценка последствий этих действий». Меньше, чем через месяц я стану обладателем своей первой научной степени. Да, это будет всего лишь «магистр». Да, я заканчиваю не МГИМО, и не МГУ. Но для меня вся важность этого события заключается в том, что за последние годы постоянной, и очень тяжёлой работы над собой и преодоления сопротивления окружающей среды я, наконец, кажется вырвался из порочного круга стоящих на моем пути препятствий, сложенных из чужих оценок, чужих мнений, чужих восхищений и чужих разочарований. Чужих и чуждых. Вырвался для того, чтобы заниматься, наконец, тем, что нравится, и чем должен. Заниматься профессионально. Настолько, насколько только смогу. Я сам.

На рубеже старого и нового года часто хочется провести демаркационную линию, разделив всё на «раньше», и «сейчас», оставив прошлому то, что должно быть там оставлено и взяв с собой то, что должно быть взято.

Пусть каждому из нас это удасться.

С наступившим Новым годом, друзья!

Дорогая Лиза

Дорогая Лиза.

К сожалению, я не могу позвонить тебе. И спасает меня от твоего разочарования лишь то, что в пылу праздности и веселья ты скорее всего об этом даже не подумаешь.

И правильно.

Я не один раз мысленно обращался к Судьбе и Фортуне, спрашивая у них — что это было? Великий выигрыш? Или великое Поражение?

Я говорю о встрече с тобой. Такой случайной. Такой предопределенной.

Я не хочу ни преувеличивать, ни преуменьшать количество женщин, входивших в мою жизнь, и покидавших её. Иногда — навсегда (хотя слишком рано подводить какие-то итоги).

Не буду лгать ни себе, ни людям, говоря, что ты затмила всех (потому что слишком рано подводить какие-то итоги), но сказав, что ты стала особенной, я не совру.

Твой лисий взгляд, твоя толкающая в робость надменность, твоя обдающая жаром живая сексуальность, твоё всё изменили меня. Возможно — навсегда (здесь — про преждевременность итогов).

Ты играешь мной как своей игрушкой, и ты знаешь это. И я знаю это. И мы оба знаем о том, что мы оба об этом знаем.

Но никто из нас не стал бы играть свои роли, если бы не был согласен на них.

И знаешь? Я согласен. Быть при тебе. Быть с тобой. Настолько, насколько это возможно.

Моя самая любимая крашеная блондинка. Моя самая любимая Лиза. Моя самая. Моя.

С Днём Рождения, дорогая. Я поздравляю тебя. Будь счастлива, потому что без этого не смогу быть счастлив я.

Жизнь в стиле "рок"

Я осознал проблему. Но пока не могу найти её решение. То, что составляло значительную часть меня, перестало дарить мне прежнюю радость. В моей памяти ещё живы слишком яркие воспоминания для того, чтобы их забыть. Тем болезненнее к ним прикасаться. Я говорю орок-концертах.

Раньше всё было иначе. Раньше всё всегда бывает иначе. Удовольствия не сыпятся на тебя из каждого угла. Их нужно было поискать. И их можно было упустить. О том, что-то будет, можно было узнать по-разному. В основном — из афиш, в создание которых тогда ещё вкладывали и деньги, и старания. Но афишу можно было оторвать, заклеить, её можно было не заметить, так что было надёжнее наведываться раз в месяц в «Elvis», который тогда ещё находился в районе Дома Моделей.

Поход туда не был рутиной, а попадая внутрь, ты на добрых полчаса попадал в плен всех этих блестящих тонкой обёрточной плёнкой кассет, дисков, книг, прочего мерча. Ты обязательно задерживался у доски объявлений, на которой можно было узнать о какой-нибудь готовящейся встрече фанатов Metallica, например. Но самая актуальная информация скапливалась на «болоте» — запущенном скверике на перекрестке Коммунаров и Советской — «нашей шайбе», как называли её некоторые.

Там собирались все — панки, металлисты, готы, хиппари — день и ночь там кучковалась вся патлатая, проколотая и поганая молодежь, разогнать которую могла только сильная непогода. Песни пелись, гитары игрались,тёмно-красный портвейн разливался по пластиковым стаканчикам. И неумеренно пился. С перерывами на обсуждение новостей: «Говорят, НАИВ приезжает, идём?», — «Идём!»

Покупались билеты, до ожидаемого выступления считались дни. Малолетние бунтари крутились перед зеркалом, прикидывая, в чём бы пойти. Это было важно. Ведь им предстояло Событие.

Все знали, что концерт начнётся с опозданием. Думаете, это было поводом подойти попозже? Чёрта с два! Толпа трогательно юных лиц с волосами всех расцветок начинала собираться у входа в клуб (будь то Roxy, «Авиатор» или «Вавилон») как только заканчивались занятия в школах, институтах и ПТУ.

Нерв ожидания натягивался и искрил, обильно поливаемый дешёвым пивом из ближайшего ларька. Вечный бардак в организации постоянно приводил к толчее перед входом. И каждому пришедшему на концерт ещё предстояло туда ПОПАСТЬ. Но вот давка была позади, и вваливаясь внутрь ты вдыхал спёртый клубный воздух, состоящий (преимущественно) из алкогольных паров и сигаретного дыма. Чуть позже к нему прибавлялся явно различимый запах пота.

Сцена всё ещё пуста. Разве что ленивый техник проверяет крепление кабеля. Но вот зал постепенно заполняется, свет меркнет, а толпа притихает. В воздухе повисает напряжение. Каждый уже старается лишний раз не отвернуться от сцены, на которую вот, уже выходят. Они. Те, ради кого ты потратил сэкономленные три-четыре сотни рублей. Колонки взрываются гитарными риффами, рёв перегруженных усилителей сливается с рёвом толпы. Начинаетрок-шоу.

Следующие два часа сжимаются происходящим в одно, здесь и сейчас, повисшее мгновение. Все чувства обостряются. Разные, чужие друг другу люди становятся одним, дышащим, живущим, ревущим целым. Ты сливаешься в одно целое с этими людьми. Твой пот смешивается с их потом. На твоем лице остаются чужие волосы.

Ты видишь парня, который работает в копировальном центре. Он не может запомнить, как подшивать заказы, или какого цвета бирки крепить к пакетам с копиями. Но месяц назад ты видел его в этом же клубе, и он был богом на десять минут, когда устроил самый неистовый слэм в центре зала.

Происходящее здесь подобно сексу. Но если половой акт заканчивается высшей точкой, прерывается экстазом, приносящим расслабление и толмление, то рок-party не заканчивается никогда. Однажды начавшись в жизни человека, она лишь меняет фазы: подготовительная, активная, after-party. Это — стиль жизни. Это — зуд, который проходит лишь со смертью. Зуд, с которым я отчаянно не хочу расставаться. Но который как будто проходит…

(рубрика «архивные снимки, от которых вы ахуете»)

В погоне за счастьем

«В детстве, когда я получал отличные оценки, то думал о том, каким выдающимся человеком я стану… И которым так и не стал…»

(к/ф «В погоне за счастьем», 2006)

Знаете, пожалуй, я сам себя слишком «накручиваю». Эти извечные самокопания и недовольство собой стали моими верными спутниками, не оставляющими меня надолго. Я привык видеть себя тощим, сутулым, хилым, неуверенным, не самым умным, не самым красивым. Неудачником, невротиком, задротом. Без особенных планов, ощутимых денег и внятных перспектив. Таким меня привыкли видеть и вы.

Я никогда не доверял «восточным практикам», не искал спасения в саентологии, не «открывал чакры» и не «чистил карму». Равно как и выражения безумцев о «красоте в глазах смотрящего» и «позитивном мышлении» никогда не описывали моё воприятие мира, в котором только «А есть, А». Но сложно спорить с тем, что в жизни, как самом полном воплощении постоянного поиска решений постоянно возникающих задач, некоторые решения могут быть удачными, а некоторые — не очень.

Люди делятся на два типа. Одни видят только свои победы (пусть даже мнимые). Другие — одни поражения. Моя беда в том, что я отношусь ко вторым. А это не самое лучшее свойство психики — воспринимать удачу и успех как должное (и быстро о них забывать), а за неудачу — ставить на себе крест.

Мысленно возвращаясь в прошлое, я вспоминаю, как в 12 лет начал серьёзно интересоваться электроникой, а в 13 лет уже собрал свой первый радиоприемник. Он ловил только одну радиостанцию в СВ диапазоне, но его сделал я. Своими руками. За счет своих знаний. Развитие этого хобби предопределит выбор моего первого высшего образования.

Примерно в то же время я начал заниматься в школьном фотокружке. Извел километры пленки, килограммы реактивов, но полностью освоил весь цикл съемки, проявки и печати. Не расставаясь со своим «бэушным», купленным с рук за 300 рублей, «Зенитом» вплоть до тотального нашествия цифровой техники.

В шестнадцать, когда одни мальчишки не вылезают из спортзала, другие — из гаража, а третьи пробуют свои первые наркотики, я решил заняться музыкой, что спустя несколько лет приведет к тому, что в ноябре 2007-го одна из наших песен попала в «Студ.совет» на «Нашем радио», получила самые лестные отзывы и ещё неделю держалась на первом месте по итогам интернет-голосования. Для очередной безликой провинциальной группки это был ощутимый успех. Это было небольшое и короткое, но это было признание — чувство, которое каждый человек должен познать.

В 2005-ом я первый раз поехал за границу, в Голландию, где прожил, увидел, понял и испытал очень многое из того, что и сделало меня — мной.

В 2006-ом я пошёл за ещё одной своей детской мечтой, а в 2007-ом, после двух супер-насыщенных событиями сезонов на железной дороге, я, будучи уже командиром студенческого отряда проводников, передал эту эстафетную палочку дальше.

В конце 2009-го я очень серьёзно, очень неприятно и очень надолго заболел. Тот год попросту выпал из моей жизни. Я не работал, и практически ничем не занимался. Но я с этим справился.

В 2010-ом я впервые попробовал себя в музыкальной журналистике, за полтора года посетив такое количество концертов и фестивалей, что сегодня уже даже не могу как следует насладиться происходящим — настолько мне всё приелось. Завёл интересные знакомства и как следует «набил руку», что серьёзно пригодилось мне потом.

Летом 2011-го я решил, что было бы неплохо пойти ещё поучиться, а я всегда питал интерес к общественным наукам (и в школе сдавал экзамен по истории каждый год). И вот через полгода я буду защищать магистерскую работу по политологии.

В 2011-ом научился плавать. В 2012-ом — бросил курить.

Когда запустился «Спутник» («Погрома»), мне сразу захотелось стать частью этого, самого лучшего медиа-проекта последних лет. Ну, я и стал.

В феврале, наконец, окончательно переехал в Москву. Где и живу теперь, в «центре». На границе с Тверским районом Центрального Административного Округа Москвы. И пешком хожу на работу. В Москве.

Мелочи? Согласен. Но из чего состоит жизнь, как не из них?

Все эти вещи, о которых я сейчас вспомнил (то, что в первую очередь пришло на ум), говорят об одном: о том, что я умею ставить перед собой цели, и умею их достигать. О том, что моя жизнь может служить примером историй маленьких, но моих, личных, побед.

Так откуда тогда берутся все эти вечные самокопания и вечное недовольство собой?

Но кем бы я был без них?

(те, кто пил со мной, знают: мой любимый тост: «За успех!»)






















(nt

Символизм

Я всегда любил символизм. Числа, знаки, слова. Подмигивания и намёки. Как бы говорящие, а как бы и нет. Как лёгкий Флёр, остающийся в комнате после того, как её покидает Действие. Недосказанность, заставляющая рисовать в голове картины ещё более интригующие, чем если бы ты видел их на самом деле.

В Москве я останавливался во многих местах. В Лефортово, Марьино, Тушино, Черкизово, Выхино, ВДНХ. За последние полтора года эта география особенно разрослась. Теперь вот Марьина Роща. Тот её кусочек, что на границе с «Тверским» районом ЦАО. Рядом со станциями метро «Менделеевская» и «Новослободская». Когда мне не нужно спешить, и маршрут позволяет это сделать, я прогуливаюсь пешком до «Достоевской».

Первое, что мне было нужно сделать по приезду в Москву 4 декабря 2011 года — найти т.н. «Распределительный центр» — такое специальное место, в котором собирается и обрабатывается информация по десятку общежитий Москвы и Подмосковья. Над городом повисло тяжёлое свинцовое небо. Хмурый столичный обыватель шёл к своему избирательному участку. Хлопья мокрого снега опускались на его шапку и пытались там не таять. Позади была моя первая четверть века и задаваясь вопросом «Чем же мне заняться ещё?» тем летом я решил, что вот сейчас, пожалуй, самое время пойти и получить, наконец, то образование, которое я хотел. Осмысленное. Кутаясь в старое куцее пальто я семенил по снежным лужам. Искал нужный мне адрес. На «Достоевской».

И вот сегодня я вновь оказался здесь. В том месте, с которого начался круг длиною в полтора года. Круг, который теперь замкнулся. Сам на себя. А это значит, что одной истории пришёл конец. А это значит, что должна начаться другая.

27/27

27 июля мне исполняется 27.

Последние пару лет в канун своего очередного Дня Рождения я пишу проникновенное эссе, непонятное никому, кроме себя и пары-тройки самых близких друзей (как, например, это,это, или это). Не вижу ни одной причины отказываться от этой психотерапевтической привычки.

Итак…

(перед тем, как Вы продолжите, я хочу познакомить Вас с людьми, без которых эта вечеринка бы не состоялась: мои почтенные родители в их лучшие годы).

(Включите эту песню перед тем, как начнёте читать. Она правда заслуживает это).

Каждый ребёнок хочет стать взрослым. Потому что второй класс — это всегда круче и солиднее, чем первый. В третьем вы ещё сидите в своём кабинете, а в пятом уже сами носитесь по школьным коридорам, падая и сбивая жеманных старшеклассниц, спотыкаясь на лестницах о свои вечно развязанные шнурки, едва удерживая равновесие со своим огромным, перевешивающим тебя портфелем. В 14 ещё рано заниматься тем, на что уже не смотрят косо в 16. Но даже в 17 ещё нет такой свободы, какая появляется в 21. Но всё это детский лепет по сравнению с тем, что открывается перед тобой в 25.

Всё твоё маленькое, нежное и чистое (пока ещё) существо наполняет истома. Ожидание. Каждую ночь. На утро после которой ты ни свет — ни заря соскочишь в одной пижамке, чтобы на цыпочках (холодный паркет — зима) побежать к дверному косяку, испещренному карандашными чёрточками. Ну, что там? Насколько же? Вырос?

Каждый день ты наливаешься силой, знанием. Ты наливаешься Жизнью. Она как любящая мать проводит заботливой рукой по твоим волосам, лицу, ведёт тебя вперёд, за собой, и очень крепко держит тебя за руку. На горизонте занимается рассвет. И кажется, что вокруг больше нет ничего (лишнего). Есть только ты, и есть этот мир. Мир, который словно приглашает тебя войти, присоединиться. Мир, который словно и создан был только для того, чтобы стать твоим.

За тобой приглядывает кто-то большой и хитрый. И тебе кажется, что так будет всегда.

Но однажды наступает Он. Момент, когда тебе больше не хочется. Когда тебе хватит. Ты понимаешь, что тот горизонт, к которому ты так легкомысленно бежал, ты уже перешёл. То, такое эфемерное, такое далёкое будущее, наконец наступило. И ты оказался в нём. Такой момент всегда наступает внезапно и ты никогда не бываешь к нему готов. Ты оказался на вершине той горы, на которую так нетерпеливо карабкался. Но теперь даже сама вершина уже позади. И дальше только вниз.

И всё твоё пожившее и повидавшее (уже) существо наполняет томление. Размышления. Каждую ночь. На утро после которой ты нехотя встанешь, чтобы на цыпочках (холодный паркет — зима) доплестись в ванную, взглянуть на себя в зеркало. В очередной раз задуматься. Где была «та» точка, которую ты перемахнул незаметно для самого себя. в 25? в 23? в 19?

И что теперь делать дальше?

И маленький бонус в качестве благодарности за Ваше терпение: десяток инсайдерских фотографий, которые Вы скорее всего никогда не видели и которые скорее всего никогда больше не увидите. Рубрика «Как это было».

Тату

«У царя России Николая
На плече — дракон,
Кто колол — пока никто не знает,
Царь-то был-ого!»
(Мастер — «Тату», альбом «Песни мёртвых», 1996 г.)

Многое о человеке могут рассказать его татуировки. На груди, ногах, предплечье. Наколка — такой же элемент общего образа как костюм, прическа или привычка — дополняет и уточняет. Не бывает «бессмысленных портаков», равно как и плохой результат (или даже его отсутствие) — всё равно результат, также и неудачная поделка — это всё равно знак. Символ. Послание, несущее в себе ровно столько, сколько способно само о себе рассказать.

У меня нет ни одной. Но иногда мне любопытно подумать о том, что на мне могло бы быть.

Впервые я задумался об этом в 17 лет. Каждый мальчишка в этом возрасте чем-то занимается. Кто-то лупит по груше в районной ДЮСШ, кто-то ковыряется во дворе со своим первым мотоциклом, я видел себя будущей рок-звездой. К тому возрасту я уже отпустил волосы до приличной длины и обзавелся своей первой китайской «электрогитарой за 100 долларов».

За пару лет до этого мы семьей отдыхали на юге. Моя почтенная матушка немало удивила меня, купив мне бандану Iron Maiden со словами: «Чтобы голову не напекло». На черном платке были раскиданы физиономии Эдди — маскота группы — в том виде, в каком он изображён на втором альбоме группы — «Killers».

Эта татуировка должна была расположиться на моей левой лопатке. Но тогда я этого так и не сделал.

Во второй раз я стал внимательнее присматриваться к зазывающим внутрь вывескам тату-салонов ближе к 19-ти. Проживя в Голландии 3 месяца и собираясь пробыть еще столько же, во мне возникло естественное (я полагаю) желание как-то запечатлеть, запомнить этот интересный и очень богатый опыт, оставить что-нибудь на память. Например, коллаж из коронованного льва с серебрянным мечом в правой лапе, листа марихуаны (а что еще может породить посредственный, но амбициозный юношеский ум? — только пошлую безвкусицу), и обвивающий всю эту композицию нидерландский триколор с какой-то совсем по-деревенски аляповатой надписью а-ля «Holland 2005».

Эта татуировка тоже должна была расположиться на моей левой лопатке. Но я тогда этого тоже так и не сделал.

Сколько ж это, — четыре, восемь… поклонником «Поттериады» я стал в 15 лет. С того самого момента, как праздничным майским днем 2002 года вышел из кинотеатра. Совершенно ошалевшим. Тем же летом я нашел и прочел все вышедшие книги. На тот момент их было четыре. В 2005-ом вышла экранизация «Кубка огня». Я всегда симпатизировал Слизерин. «Болеть за хороших» — это пошло. Что может быть лживее и омерзительнее, чем делить на «добрых» и «злых» тех, кто по сути ничем друг от друга не отличается? Каждый пытается урвать своё и создать мир вокруг себя таким, каким он видит? Но точка зрения одних возвеличивается, а мнение других объявляется «преступным». Несложно догадаться, кому отдавал свои симпатии я — человек, в своё время заслуживший репутацию «фашиста» только за то, что имел наглость сомневаться и задавать вопросы.

Но до косплея такого уровня я тогда так и не дошёл.

Хотел бы я набить что-нибудь сейчас? Не знаю. В любом случае не для того, чтобы «было».

Мы ходим по пыльному советскому линолеуму, настеленному прямо на тысячелетний русский паркет. Под слоем наносной грязи таятся настоящие сокровища культуры мирового масштаба и мирового же значения, не зная о которых, мы думаем что их нет. И для того, чтобы почувствовать себя ахуенными, нам достаточно китайской футболки с тиражированным принтом с очередной четверкой очередных (обязательно!) лондонских оборванцев.

К счастью, у этого тренда наконец появился и крепнет конкурент. И множится количество художников, для которых стиль «а-ля рус» — это не ватник и кирзачи, а Наследство, которое можно выпустить в трубу, а можно сохранить, осмыслить и преумножить. И которое имеет явно более выраженную художественную ценность, чем… бутылочка из-под Кока-Колы.

(dizza36)

Послевкусие Park Live

Есть две формы знакомства с артистом. Первая — когда он слишком далек от тебя: в возрасте, географически, ментально. Да, ты знаешь, что он есть. Возможно ты знаешь его песни. Возможно, они тебе даже нравятся. Но сам образ существует где-то далеко, где-то «там», во вселенной, которая не пересекается с твоей. И тебя это устраивает.

И есть вторая форма. И она — самая интересная. Ты был свидетелем его первого появления на радио. Ты видел его первый клип. Потом второй, третий. Неосознанно ты начал проводить параллели. Между ним и тобой. Ты жил, и он жил вместе с тобой. Вы были как бы вместе. Все это время. Он менялся, и ты менялся вместе с ним. Он был одним из тех людей, до которых тебе было дело. Все эти годы. И вот наконец вы встретились. Как встречаются люди, которые заочно испытывали симпатию друг к другу. Легкое стеснение быстро уходит, слова начинают звучать естественнее и легче, и в этот момент ваши вселенные сливаются.

Я влюбился в неё с первого взгляда. Как умеют влюбляться только подростки. Только в 14. Собственно, столько мне тогда и было. Тогда, когда она зазвучала из каждой хрипящей колонки каждого музыкального ларька. Тогда, когда такие ларьки еще были.

Король жив, да здравствует король!

«Мы не знаем в чём смысл нашей жизни, ибо наше бытие не просто конечно, а мимолётно. Но бытие вне нас длится гораздо дольше, и то, что не знаем мы, знает Бог. «Жизнь бессмысленна», но это мнение конечного человека, который до конца не знает всей своей жизни и никогда не узнает её последствий». (Д. Е. Галковский)

У меня есть старший брат. Наша разница в возрасте — 15 лет. Поэтому его юность, та самая, про которую принято вспоминать с теплотой и нежностью, то, что и принято называть словом «юность», пришлась на вторую половину 80-х. Как у любой другой эпохи, у этой тоже были свои маркеры и тренды. В конце 80-х молодежь увлекалась двумя вещами (обычно противоположными): люберецкими качалками и тяжелым роком. Мой брат занимался обоими одинаково увлеченно.

Есть такая шутка: «Мои соседи слушают хорошую музыку. Хотят они того, или нет». Так вот я оказался в роли такого соседа с малых лет. Корректнее будет сказать — с 6-ти: с тех пор, как начал себя помнить. Я рос под аккомпанемент музыки, которую не понимал, в окружении цветных и черно-белых карандашных рисунков, которые меня пугали. Димка (так его зовут) хорошо рисовал, и любил делать масштабные копии обложек любимых альбомов и рисовать собственные иллюстрации на темы «металлических» песен: фантастические чудовища, ведьмы, оккультные символы, глумящиеся над красивыми молодыми женщинами инквизиторы.

Половину стены в его комнате занимал поистине циклопических размеров (где он его только достал в пост-советской провинции) постер-фотоколлаж с изображением страшной разукрашенной гримасы с логотипом в углу: «King Diamond».

Когда мой возраст стал приближаться к тому, который был у него тогда, я не смог избежать того же: скуки от безликих песен безликих исполнителей; попытки побега от этой скуки. «Наше Радио», поиск все более тяжелого, экстремального звучания, знакомство с российскими эрзацами: Ария, Король и Шут, прочее. Съехав от нас с матерью Димка оставил два ящика, забитых виниловыми пластинками и кассетами. Так я узнал как звучат «Мастер», Iron Maiden, SHAH, Judas Priest, Kreator, Slayer.

Стоял традиционно душный ижевский август 2003 года. Уже пару лет как отпущенные волосы закрывали мои лопатки. Легкая белая занавеска закрывала ночь за открытым окном. Я играл в какую-товстроенную в телевизор игру. Стало скучно. В какой-то момент я решил послушать музыку и начал перебирать кассеты: Accept, Sepultura, Metallica, Death, King Diamond. Кончик указательного пальца остановился на угле пластмассового кассетного футляра: «Conspiracy».

«А ведь я так и не слушал эту ересь», — подумал я и достал кассету.

Я открыл деку двухкассетного «Панасоника», вставил кассету, нажал на Play и приготовился ждать. Первые ноты всегда звучат неожиданно. Я не понял, что именно происходит. Зазвучавшая мелодия была одновременно новой, и в то же время такой, как будто я знал её наизусть. Вступил голос. Он начал рассказывать мне историю, которую я словно уже знал, но которая происходила со мной в другой жизни. Окружающая обстановка словно отодвинулась ото меня: цвета, запахи как будто начали меняться. Много лет спустя я узнаю, что нечто подобное вызывается приёмом псилоцибиновых грибов и это называется «флэшбэк», но тогда мне не понадобилось ничего кроме музыки. Она перенесла меня на 10 лет назад, в 1993-й. Я видел себя, маленького шестилетнего ребёнка, тихо играющего в своей комнате, придумывающего свои собственные миры, так, как это могут делать только дети: с фантастическими чудовищами, ведьмами, оккультными символами и глумящимися над красивыми молодыми женщинами инквизиторами. Под практически живой аккомпанемент короля «хоррор-металла», корчащего гримасы с висящего на стене плаката.

Классно, когда тебе 26, и когда ты гуляешь пятничной ночью по летней Москве. Классно наткнуться на косо прилепленную к водосточной трубе афишу. Классно удивиться, почувствовать как расширились твои зрачки. Классно тихо матюкнуться с улыбкой. Классно доехать в выходной день до кассы и купить билет, глупо волнуясь, что не хватит билетов. Классно вспомнить себя в 16, когда ты так же неожиданно вспомнил себя в 6. Классно сказать про себя: «Король жив, да здравствует король!»

(тот самый постер в пол-стены)